Дневник следопыта, последняя страница

"Дедуля, — говорю ему. — Брось". А он смотрит на меня и молча качает головой. Нарвался я. Ушел на разведку как обычно, углядел стайку чудищ, повернул от них назад — да и оказалось, что пока я бродил, вторая стая со спины подошла. И понеслось — шмыг в боковой тоннель, неразведанный, и они за мной; шмыг еще куда — вылетаю прямо на них. Ногу разодрали мне, хромая уходил. А когда услышал эту песню… поздно было. Некуда уже свернуть. Я ее увидел, а она — меня. Пещера была большая, светлая по местным меркам. Она стояла посредь и пела, а у ее ног валялись монстры всех мастей и видов, что водятся тут. Когти, пасти, клыки, жвала, столько их, что кажется, будто это одна огромная тварь, сделанная из всего, что может убивать. И сердце той твари — она. Злая Певунья. Не очень злая, если прислушаться и понять, что за песню она поет. Раз, тихо стало, и она пошла на меня. Я к стене прижался, думаю — все. Подошла, голову эдак набок склонила, принюхалась. Ничего разумного в глазах, звериное только, да и неоткуда разуму взяться у дикой твари, выращенной в непроглядной подземной тьме. А она все смотрела и смотрела. "Что, — говорю, — смотришь? Рыжих никогда не видела?" А сам думаю, что раз рубануть, наверное, успею, но потом — все. Навалятся, вопьются, вгрызутся и растерзают — эти вот, которые у ног ее лежали. Она руку протянула, волосы мои потрогала. Потом развернулась и пошла себе, и монстры все — за ней. А я нашел какой-то закуток, заполз в него и отключился, понимая, что если и очнусь, то как раз, когда меня жрать начнут. Ан нет. Открыл глаза, а он тут как тут. Эльф. Пошел меня искать, сам, потому что остальные из отряда отказались. Сволочи. Вот не надо было платить им вперед. Крови из меня порядком повытекло, и я думал, что не дойду уже наверх. Говорил эльфу — мол, брось меня. А он — ни в какую. Я ему тогда про кости жены напомнил, ради которых он сюда рвался, сказал — мол, меня спасать будешь — сам сгинешь и цели не достигнешь. И вот тогда-то его прорвало. "Глупый ты молокосос, Рыжий. И я глупый". Он сел рядом со мной, посмотрел своими черными глазами. "Я сюда раз за разом рвался, два отряда положил, чтобы останки Ривэль отыскать. Знал, чуял, что в беде ее бросил. Медальон ее где-то здесь… Звал он меня, вел. Только знаешь что? Зря это было. Люди из первых двух экспедиций погибли зря. Я тащил их на верную смерть, чтобы совесть свою приглушить. И только когда ты пропал… дошло до меня. Моя вина пусть со мной живет, но лучше я живого парнишку из этой тьмы вытащу, чем кости, пусть даже и кости любимой!" Он говорил это все, а лицо у него будто посветлело немного — впервые за все время. Вроде как нашел он что-то для себя. Новый смысл какой-то. А я вспоминал Ее, взгляд ее звериный, и понимал, что все. Не скажу я ему ничего. Не смогу теперь. Дневник этот выкину незаметно, а сам буду молчать. Про песню, которую она пела. И про детскую колыбельку, которую я нашел в лагере у озера".